На главную

Демисезонная дерматиновая (реже кожаная, меховая) или матерчатая кепка с восемью гранями (клиньями) — для гопника такая же классика, как шляпа для техасского рейнджера или для бухарской гюльчатай — паранджа. Ближайший родственник крестьянского картуза, сей убор вошел в повсеместный обиход еще в первой половине прошлого века, быстро став излюбленным аксессуаром и отличительной особенностью уличного отребья.

Как только кепку с той поры не называли: "патиссон", "хулиганка", "аэродром", "восьмиуголка" или же просто — "восьмиклинка". Ничто не смотрится столь выгодно на лысой макушке.

Во-первых, такая кепка плотно захватывает череп и не слетает. Ее можно эффектно надвинуть на глаза, и всем станет ясно без слов: опасный пацан, не подходи. А можно, напротив, заломить на затылок — тогда все поймут, что вы уверенный, расслабленный, четкий, ну и не последний авторитет на районе.

Во-вторых, "восьмиклинка" — это чудо аэродинамики. Плоскости, образованные ребрами-клиньями, выполняют функцию спойлеров, превращая ламинарный поток воздуха в турбулентный, обеспечивая, опять же, надежное сцепление с черепом и повышая скорость гопника, уходящего, например, от погони.

Широкобортная "восьмиклинка" придает пацану авторитетности, в то же время подчеркивая его "босяцкое" происхождение: косые клинья — как ухабы на судьбе. Это всегда понимали и мелкие сошки, и главные паханы.

"Восьмиклинка" известна нам из легенд о петроградском воре Леньке Пантелееве, бандитской Лиговке и вообще тесно связана с происхождением самого понятия "ГОПНИК". Мы знаем "восьмиклинку" по "Республике ШКИД" и другим фильмам о Гражданской войне: беспризорники во вздутых как дрожжевой пирог кепках походили на этаких советских гаврошей, что добавляло их виду романтического флера. "Восьмиклинку" можно заприметить в любом дедушкином фотоальбоме: в тридцатых-сороковых ее носили и урки, и работяги, не говоря уже об обычных дворовых пацанах. Однако носить ее следовало только на достойной голове, в обратном случае этой самой головой недолго и поплатиться было. Перефразируя слова известной кинопесни, можно сказать:

И, конечно, мне дорого где-то
то, на что эта кепка надета.

Вот такие дела.

Сверху "хулиганка" напоминает не пирог, а скорее разрезанную пиццу: восемь долек и декоративная пуговка-горошина посередине. Восемь клиньев, восемь лоскутков.

Сшита кепка-восьмиклинка из чего Бог послал. Первый лоскут достался пацану от братана-Северного ветра: чтоб не замерзал. Второй упал в ладонь от Ништяка Вселенского — чтоб кайфово было. Третий лоскут — подарок братвы: чтоб к успеху шел. Четвертый — от врагов: чтоб не забывал. Пятый — от "тех, кого сегодня рядом нет", на память. Шестой — от "шестерил": чтоб на дно не опускался. Седьмой — от Главного Пахана, чтоб знал, к чему стремиться. И, наконец, восьмой — от Судьбы, чтоб не зарекался.

Так почему же клиньев именно восемь?

Восьмерка — это вообще примечательная фигура в пацанской системе координат. Вспомните у раннего Высоцкого: "на восемь бед один ответ, в тюрьме есть тоже лазарет". Восемь — это бесконечность, замкнутый круг, полное приятие своей доли. Потому что "ровному" пацану не впадлу и "отчалиться": главное имя сберечь, да слово сдержать. А слово — оно, как известно, на вес золота и здесь, и "там".

Восемь в круге — это колесо. Колесо жизни, если хотите. Череда перерождений, пацанская Сансара: "украл — выпил — в тюрьму, украл — выпил — в тюрьму". "Восьмиклинка" — это такая шапка Мономаха на блатной манер. Надел ее — будь пацаном, назад дороги нет. Или, как гласит мудрая пословица, назвался груздем — полезай в кузов. А народ знал, о чем слагал пословицы.

"Восьмиклинка" — это своеобразный артефакт, передаваемый из поколения в поколение. Символ непреходящего опыта, знаний, мудрости и авторитета. Отец сыну, старший пахан — ученику. Как честь, которую нужно сохранить под вражьими пулями и кастетами.

Когда сосед заводит старую пластинку,
Которой нету на начала, ни конца,
Я надеваю свою кепку-восьмиклинку,
Она в наследство мне досталась от отца.

Он не снимал ее с рассвета до рассвета
И встретил в ней, сказала мать, свою любовь.
Он в кепке лез и на ножи, и на кастеты,
Не стерли годы на цветной подкладке кровь.

Сегодня "восьмиклинка" заметно утратила свое некогда сакральное значение, превратившись в универсальный головной убор "для всех". Теперь это культурный штамп, отсылка к традициям жизни "по понятиям" и часто — лишь намек на их соблюдение. Знаменитая хулиганская кепка стала декоративным рудиментом ушедшей эпохи битв формата "район на район".